?

Log in

No account? Create an account

Построчные позиционные композиции в поэтическом тексте

« previous entry | next entry »
Dec. 4th, 2003 | 02:41 pm

Построчная позиционная композиция наблюдается тогда, когда в начале текста задается чередование первичных тем: тема "а" в каждой нечетной позиции А и тема "б" в каждой четной позиции Б. Обычно позициями становятся чередующиеся четные и нечетные стихи, периоды или даже стишия. В результате нескольких повторений нечетная и четная позиции становятся знаками вторичного языка, так как сами по себе начинают обозначать для ассоциативного читательского восприятия темы "а" и "б". Такова стадия установления семантизированных позиций.

К примеру, в стихотворении П. А. Вяземского "Сравнение Петербурга с Москвой" (1811) позициями первичных семантик являются нечетные и четные строки. В первых шести стихах мы видим строгое чередование двух обобщенных тем: мир Петербурга (нечетные стихи) и мир Москвы (четные стихи):

1. У вас Нева,
2. У нас Москва,
3. У вас Княжнин,
4. У нас Ильин,
5. У вас Хвостов,
6. У нас Шатров.
Автор не соединяет эти миры союзом «и» и не противопоставляет их союзом «а \ но». Чего здесь больше: сходств или отличий? Благодаря правильному чередованию, парным рифмам и лексико-грамматическому и синтаксическому параллелизму слов "у вас" – "у нас" создаются усложненные отношения формального сближения и на этом фоне взаимного отталкивания этих миров. И чем теснее сближает эти миры внешнее сходство стихов, тем сильнее оказывается сила отталкивания. В данном анализе мы не рассматриваем эти, достаточно подробно исследованные механизмы стихотворного языка. Наше внимание будет сосредоточено, во-первых, на том, как из этих, закрепившихся за своими позициями, обобщенных значений (мир Петербурга и мир Москвы) создается позиционная композиция и, во-вторых, какой дополнительный смысл она придает всему тексту в целом.
После того, как в результате троекратного чередования произошла семантизация позиций и нечетные стихи стали ассоциироваться с миром Петербурга, а четные – с миром Москвы, уже в стихе 8 начинается совмещение сравниваемых миров:

7. У вас плутам,
8. У вас глупцам,
Здесь мы интуитивно ожидаем слов о Москве, а видим слова о Петербурге. Инерция восприятия столь сильна, что происходит наложение ожидающегося и увиденного содержания, происходит совмещение первичных значений – для читателя на уровне ассоциативного восприятия мир Москвы приравнивается к миру Петербурга. Значит, указание на их отличия было способом привлечь внимание к их сходству, а не наоборот. В стихе 8 происходит первое смещение установленной закономерности.
Эта закономерность в дальнейшем тексте восстанавливается (мир Петербурга в нечетной, а мир Москвы – в четной позиции) лишь в некоторых стихах, а именно в стихах 25-26: "Как на Неве, // Так и в Москве", и 31-32: "Найдешь у вас, // Как и у нас". При этом инерция восприятия настолько велика, что этих эпизодических возвращений к изначальной структуре оказывается достаточно для поддержания установленной в начале текста позиционной композиции, для исполнения художественной задачи.
Стадия синтеза, то есть совмещение двух миров, продолжается в следующих стихах, содержащих резко отрицательные характеристики общественных институтов обоих городов. Так, стихи 7-11 – это негативная характеристика Петербурга, а строки 12-24 – негативная характеристика Москвы. Исключение составляет стих 18 "У вас Сенат", относящийся к Петербургу и поддерживающий схему чередования. Таким образом, совмещение первичных значений дает развитие вторичному значению: как мир Петербурга, так и мир Москвы в равной мере негативны. При этом образ Петербурга вбирает в себя все же больше негативного, так как два стиха, содержащие непечатную лексику (9 и 15), стоят в нечетной "петербургской" позиции.
Итак, когда закономерность установлена и настает черед стадии синтеза, происходит смещение, нарушение установленного правила. Психологическая функция этого смещения – соединение первичных тем-значений "а" и "б", их взаимозамещение. В очередной позиции А читатель неосознанно предчувствует, ожидает, готов увидеть одно содержание, а текст предлагает ему другое.
Этот феномен восприятия возможен, вообще говоря, потому, что каждая из строк воспринимается нами как некоторая одновременность, а отделение одной строки от другой позволяет читателю переключаться последовательно с одной темы на другую (Ф. Тернер, Э. Пеппель, стр. 83) (*5). В силу этого психологического механизма, когда происходит взаимозамещение первичных тем, мы воспринимаем это как наложение одного на другое, внедрение одной темы в другую.
Вернемся к тексту. Итак, 1-6 стихи устанавливают закономерное чередование позиций и первичных семантик, затем стихи 7-24 синтезируют исходные значения, совмещая и делая негативными оба образа. Примечательно, что при этом все же сохраняется очередность описания: сначала о Петербурге, а потом о Москве. Далее стихи 25-26 восстанавливают закономерность чередования первичных значений, которые уже претерпели необратимое изменение: для читателя миры этих двух городов уже не могут быть такими, какими они были вначале. Стихи 27-30 являют собой перечисление негативных явлений, которые в равной мере относятся к обоим городам. Автор уже ни на сознательном, ни на интуитивном уровне не сравнивает эти миры – они стали эквивалентными. После этого стихи 31-32 возвращают восприятие к прежнему сравнению: "Найдешь у вас, // Как и у нас". Этому способствует и возвращение к параллелизму начала текста: "у вас" - "у нас". Читатель на ассоциативном уровне как бы возвращается в начало текста, что создает эффект дополнительного семантического обогащения этих стихов. В тексте неявно, переданное композиционными средствами, присутствует сообщение: «Не просто у вас в Петербурге и у нас в Москве одно и то же, а со всеми теми характеристиками, которые раскрыты в предшествующих тридцати строках».
В финале, в стихах 34-37 происходит самое главное семантическое действие, ради которого была сплетена эта сеточка значений и ассоциативных уподоблений: весь сформированный ранее негатив теперь распространяется на всю Россию в целом:

34. У вас "авось"
35. России ось
36. Крутит, вертит,
37. А кучер спит.
Позиционно, слова "авось" и "крутит, вертит" оказываются в позиции мира Москвы, а "Россия" и спящий "кучер" – в позиции Петербурга, столицы империи. Отсюда следует, что "кучер" на ассоциативном уровне воспринимается не как образ извозчика, не как собирательный абстрактный образ кого-то русского, а как образ императора – Александра I. Само по себе это не новость, на это даже указано в "Примечаниях" (Вяземский, стр. 443): Интересно, что намек на императора был расшифрован и цензором Н. А. Ратынским и сами императором, о чем у последнего с автором состоялось объяснение. Но анализ позиционной композиции показывает, что этот финальный стих не может быть прочитан иначе. Это значение поддается дешифровке даже если мы не имеем доступа ни к каким историческим свидетельствам о реальном прообразе этих слов и о судьбе текста.
Сделав этот поверхностный анализ позиционной композиции и позиционных значений, мы можем углубить его, обратив внимание на более тонкие нюансы.
Вернемся к тексту.
Уже в первых двух стихах мы сталкиваемся с неясностью: «У вас Нева // У нас Москва». Но «Нева» – это только река, на которой сравнительно недавно (Петербургу еще только 109 лет) был построен великий город, очень нужный Империи в качестве «окна в Европу», но не слишком комфортный для жизни, опасный возможными наводнениями. С другой стороны, «Москва» – это может быть сказано о реке, тогда сравнение равноправное, но это может быть сказано и о городе. Тогда строки прочитываются по-другому: «У вас река Нева, выход в море, новая столица, а у нас город Москва, древний, старинная столица, огромный пласт русской истории». При формальном сходстве эти строки уже указывают на огромную и очень специфическую разницу между этими мирами. Полученная позиционная композиция такова, что на месте нечетных стихов мы ожидаем сообщения о чем-то новом, придворном, а на месте четных – сообщение о чем-то историческом, древнем.
Далее следует перечень фамилий, за каждой из которых – целое «явление» литературной жизни начала XIX в., как сейчас сказали бы, «знаковые фамилии». В позиции мира Петербурга – Княжнин и Хвостов. Это знать. Это родовитые люди, небезызвестные в своем отечестве.
И вновь возникает неясность, как и с Москвой, так как не указано, о каком Княжнине идет речь. Даже если мы уверены, что речь здесь может идти только о сыне, приятеле Вяземского, на основе текста мы как минимум должны констатировать возможность двойного прочтения. Я. Б. Княжнин (старший) был близок ко двору, его творчество имело официальное признание. Это подкрепляет заданную упоминанием Невы (Петербурга) «официальность» позиции нечетных стихов. Если мы думаем о младшем А. Я. Княжнине, то вспоминается, что он открещивался от роли парнасского преемника отца и деда (Сумарокова), намеренно создавая имидж литератора-дилетанта, свободного от правил автора «безделок», сторонника легкого жанра и занимательности. Успех его комических опер предвосхитил популярность водевилей в 1820-е гг. Так в позиции мира Петербурга появляется легкий намек на комичность. Затем упоминается граф Д. И. Хвостов, друг Суворова, но и мишень насмешек и пародий, образец литературного бесславия, произведения которого были настольными у арзамасцев и, прежде всего, у самого яростного литературного борца – у Вяземского. Этот нюанс придает всей позиции мира Петербурга уже совершенно определенно комический оттенок.
Прибавим теперь к этому все характеристики, которые далее закрепляются за петербургской позицией и которые в итоге переносятся на фигуру самого императора. Получающееся в итоге вторичное значение, разумеется, было столь же острым, как и любая из эпиграмм Вяземского. Это был острый и безжалостный смех.
Что же откроется нам в позиции мира Москвы? К значению древности, истоков добавляется значение фамилии «Ильин», о котором, к примеру, в словаре Брокгауза и Эфрона только и сказано, что был драматургом. Известно так же, что он был автором комических опер, сочетающих черты сентиментализма и классицизма, преклонялся (по-своему) перед крестьянами, считая их истинными детьми природы. Карамзинисты к нему относились отрицательно, а Державин и Гнедич хвалили. Сам Н. И. Ильин, впрочем, не считал литературу своей основной деятельностью.
Другое дело – Н. М. Шатров, один из самых яростных «беседчиков» и последователей Шишкова, посвятивший свое творчество религиозной теме. Как писал В. А. Жуковский, Шатров постоянно заботился о том, как бы «об известном и обыкновенном сказать необыкновенным образом». В стихотворении Вяземского его должно было возмутить как прямое сопоставление с «потешным Хвостовым», так и позиционное объединение с легкомысленным Ильиным. Мир Москвы при таких дополнениях воспринимается амбивалентно: с одной стороны, это почтенная древность, но с другой стороны, это величие ничем не оправдано, ничем реально не поддерживается.

Именно такие образы двух городов (первичные значения) интегрируются, и затем итоговый образ позиционно переносится на образ России и российского общества в целом.
По своей сути, это стихотворение является публицистическим выражением мнения отдельно взятого человека. И будь это мнение выражено прямым текстом, оно не вышло бы за пределы личной записной книжки. Выстроенное в виде многоуровневой позиционной композиции, оно не только было воспринято, не только переписывалось от руки, но и стало частью культуры, и представляется интересным даже спусти почти два столетия.

Link | Leave a comment |

Comments {0}